Мой дедушка — Ермаков Виктор Иванович — родился в селе Берёзово Веневского района в 1925 году. В этом году ему могло бы исполниться 100 лет, и он с радостью бы отмечал главный праздник нашей страны — 80-летие Великой Победы.

Он был ветеран, прошедший всю войну в пехоте. Всю жизнь вспоминал войну, как самое страшное зло на земле.

Дедушка встретил войну 16-летним юношей. Выпускная фотография их 9а класса, июня 1941 года, хранится в нашей семье. Уже в 1943 году весь класс дедушки уйдет на фронт. А вернётся в родное село Берёзово только он один из класса. Погибнут все — и мальчики, и девочки. Дедушка всю жизнь будет помнить об этом.

А еще он много рассказывал о том, как стояли немцы в Берёзово в 1941 году, когда войска Гудериана шли на Тулу. Две недели оккупации села немцами врезались в память подростку, и в итоге я написала рассказ по воспоминаниям дедушки «Немцы в Берёзово». В скором времени он выйдет в одном из литературных журналов.

После войны дедушка с семьей мог остаться жить у моря, в Севастополе. Он приехал туда восстанавливать город. Но очень его тянуло домой, в родные места, в родное Берёзово и милый сердцу город Венев. И он однажды вернулся, вместе с женой и двумя детьми — сыном Сашей и дочкой Наташей.

Служил сначала в уголовном розыске, а после работал в школе учителем географии, истории и военного дела. По городу посажен не один десяток деревьев руками дедушки и его учеников. В те времена в городе Веневе не особо росли рябины. И дедушка с учениками специально поехали накопали около Рязани саженцы рябины и посадили по Веневу. Он говорил: «По городу растет рязанская рябина, есенинская». Так в городе и появилась рябина.

Дедушка любил свою семью, жену Ермакову Евгению Ивановну, которая работала в первой школе учителем начальных классов. Привести учиться в ее класс своих детей — мечтали все родители города.

Дедушка гордился сыном Ермаковым Александром, ставшим военным, и дочерью Ермаковой Натальей, которая многое сделала для культуры города Венева.

Любил внуков, увидел и двух своих правнучек. Когда правнучки бегали по полю в селе, дедушка смотрел на них и плакал, говорил, что «ради этого мы все воевали и ради этого погибли мои одноклассники». Чтобы «дети бежали сквозь солнце через поля войны». Это строчка из моего стихотворения. Писать стихи мне передалось от дедушки, который писал их всю жизнь.

Дар этот в нем обнаружился не случайно, нашим родственником является поэт Федор Тютчев. Дедушкины стихи могли бы достойно украшать толстые журналы, но он приносил их в районную любимую газету «Красное знамя», которую очень уважал и любил. В ней постоянно публиковали подборки или отдельные стихотворения В. И. Ермакова к разным датам. Часть газет хранится в архиве моей семьи.

На памятнике дедушки в Берёзово написана строка из его главного стихотворения «Русь родная, я весь твой».

Он говорил, что ни разу не пожалел о том, что вернулся в свои места, в свой город. Говорил, что во время войны в самые страшные минуты он представлял только одно — вот бы еще раз услышать, как поют по весне соловьи у дома отца и матери, и это желание вело его через всю войну.

А ещё мне достался весь архив дедушкиной поэзии после его смерти. Сегодня я хочу предоставить в основном те стихи, которые, не публиковались. Они большей частью о Родине, о родном городе Веневе, о красоте русской природы и о тех одноклассниках дедушки, которые так и остались навечно молодыми на той войне. Вечная память погибшим. Низкий поклон всем ветеранам, подарившим нам мир.

Елена Фролова (Ермакова)
Фото из архива семьи

 

Стихи Виктора Ивановича Ермакова (1925–2008)

* * *

Звезды, словно дивные игрушки,

кто-то в синем небе разбросал.

Здравствуйте вы, милые избушки,

на Руси начало всех начал.

 

 

* * *

В ноздри бьет поварешкой полевой кухни дым –

Значит, будет кормежка и в бою перерыв.

Отдохнем чуть немножко и пойдем на прорыв.

Нам не страшно в бомбежку до тех пор, пока жив.

Постарайтесь досыта накормить, повара,

Скоро снова в атаку, все возьмем на ура!

 

* * * 

Я помню этот страшный год.

Он нам бедою обернулся.

На бой поднялся весь народ,

И редко кто домой вернулся.

 

Десятый класс, родной мой «В»,

В живых лишь я один остался.

И надо быть такой беде,

Друзей с войны я не дождался.

 

В десятом «А», сказали мне,

Никто с войны той не вернулся.

Друзья нам снились и во сне,

Тот год бедою обернулся.

 

О, край родной! Ты сердцу мил!

Народ трудился не в полсилы.

И Русь мою он защитил,

Мы были благодарны тылу.

 

Народ великий мой, родной,

Ковал оружье, строил домны,

И каждый был готов встать в строй.

Мы это свято чтим и помним.

 

* * *

 

Сто мирян простых, колхозных,

Праведников Божья рать

Уходили в год тревожный

Край родимый защищать.

 

А вернулись единицы,

Пальцами пересчитать.

Светом малым пред божницей

Нам их вечно поминать…

 

* * *

В сорок четвертом за полночь температура

под сорок два, валяюся я во ржи.

Ко мне с косою пришла старуха-дура.

Я умираю. Зачем, Господи, подскажи?

 

Но уцелел, хотя весь и был искалечен,

в моду тогда входил пеницелин.

И солнце, небо снова увидел я, вечное.

Таких, как я, в санбате был не один.

 

Когда пришел в себя – рядом врачиха,

Стакан на тумбочке, а в стакане вода.

Губы спеклись, но прошептал я тихо:

«Родина, не забуду тебя никогда».

 

 

* * *

Судьба бросала по Руси,

Дальний Восток, Сибирь без края.

Я лучшей доли не просил.

Ведь жизнь преддверие для рая.

 

Нашел дорогу я домой.

Меня порой душили слезы.

И над седою головой

Промчались бури, вихри, грозы.

 

Потомок тех, кто жил при Невском,

И тех, кто с поля Куликова,

Хребет сломали с треском немцам,

С Европы сбросили оковы.

 

Народ душевный, милый мой,

Всегда найдешь в себе ты силы

Пойти на смертный, страшный бой

За честь, за жизнь, за мать Россию.

 

Россия! Милая Россия!

Любовь, отечество моё.

В веках жить гордой и красивой,

Пусть имя светится твоё.

 

 

* * *

Где-то в воздухе порхает,

Легким маревом бежит

Тайна вечная, земная

Под простым названием – жизнь.

 

Восхищаемся цветами,

Соловьями и зарей.

А загадка вечно с нами —

Кто такие мы с тобой?

 

В чем есть Божье проведенье

я ответить не берусь.

Жизнь – вечность и мгновенье,

Жизнь – моя родная Русь.

 

Фролова Елена (Ермакова), Москва:

 

«Дети бегут сквозь солнце через поля войны»

В этих полях забыты

их имена и следы,

там, где в воронках взрытых

заросли лебеды.

 

Там, где холодной ночью

падали в снег лицом,

ягодой самой сочной

всё порастет потом.

 

Баночки и корзинки

ею наполнят в срок,

бросивши у тропинки

скромненький синий платок.

 

Там, где стекало в речку,

красно, не ягод сок,

ржавый истертый Стечкин

выброшен на песок.

 

Дырочки в лодке в донце

с трещинками смолы.

Дети бегут сквозь солнце

через поля войны.

 

 

* * *

Дед говорил: «Мы майские жуки,

выходим в мае из своих укрытий.

Кургузые в медалях пиджаки –

такая правда горестных событий.

 

В любое захолустье загляни

(а уж в столицу – что там прибедняться) –

шагают строем майские жуки,

которым в небо больше не подняться.

 

Снимает всякий нас на телефон,

на камеры, про подвиг вопрошая.

А майский жук, он помнит лишь про дом

и сад цветущий в праздник Первомая.

 

Такой вот май: тут праздник, там беда,

хотя она и названа победой…

Но мы сгорим скорее от стыда,

чем жаловаться о пришедших бедах.

 

Расскажем лучше так, как любят все,

про подвиги, про славу и знамёна…».

…мой дед летит по радостной весне

жуком в ладонь и смотрит удивленно…

 

* * *

Кошка, коша, кошечка,

загляни в окошечко.

На столе бутылочка,

рюмочка, окрошечка,

 

два зелёных яблочка,

блюдечко с каемочкой.

Ваня с Маней рядышком,

а в углу котомочка.

 

А в котомке ложечка,

кружечка и фляжечка,

две рубахи сложенных,

а поверх бумажечка.

 

«Собирайся, Ванечка,

в путь-дорогу дальнюю,

бить врагов за Манечку,

за весну венчальную».

(...)

 

Кошка, коша, кошечка,

загляни в окошечко.

На столе бутылочка,

рюмка, папиросочка.

 

В рамке фото Манечки,

солнце больно жаркое.

Пала наша Манечка

в поле санитаркою…

 

Заходи же, кошечка,

посиди-ка с Ванечкой,

чтобы у окошечка

вспоминать про Манечку.

 

Туки-туки ходики

дни считают летние,

с сорок пятом годике

прошлого столетия…

 

 

* * *

Бабы топят по-черному баню

единственную на четыре вдовьих двора.

Степкой, Кольшею, Гришкой да Ваней

именами отцов отзывается детвора.

 

Бабы топят баню ко празднику,

вымоленному горем, надорванною жилою.

Всякое было с мужиками разного,

всё простилось. Вернулись бы живы…

 

Бабы вымоют всех ребят, постирают одёжку,

перешитую из рубах. Всплакнут украдкой.

Доля бабья – заросшая к бане стёжка

да письмо треугольничком из тетрадки.

 

* * *

Луговой земляникой алеет июль.
Хорошо и тепло, и немного лениво.
Занавески с прорехами солнечных пуль,
нежный ветер колышет неторопливо.

Наливаются спелостью летнего дня
старой яблони яблоки - поздние дети.
Все, что знала она про тебя, и меня
повторится однажды с другими на свете.

Повторится, забудется, снова придет,
разнотравьем цветов, сочной ягодой лета...

Золотится июль. Жизнь идет и идёт,
ничего не прося, не давая ответа.

 

 

* * *

По старой привычке военной

отец мой встаёт по утру

и с радостью обыкновенной

обходит наш дом по двору.

 

Заходит в сарай и курятник,

хозяйски глядит по углам,

где прадеда старенький ватник

пылится от времени там.

 

Подкова от лошади деда

прибита над дверью давно.

Отец вспоминает про лето

и детство своё заодно.

 

Сирень набирает бутоны,

до света стучат топоры,

и время кукушкой знакомой

кукует ему до поры.

 

*  *  *

Прадед яблоню посадил.
Дед притащил скамью.
Отец поставил стол. А я
сижу и себе пою.

 

И прорастают в песне слова
крапивою- лебедой,
о том, что и моя голова
станет однажды седой.

 

Не будет  мыслей о суете,
будет светло и легко.
Скворечник на яблоне,
как на кресте, прибит высоко– высоко.

 

Картошка всходит. Укроп звенит
зонтиками на заре.
Яблоко зреет. А после летит,
и не всегда к земле...

 

 

 

* * *

 

И утро вдруг становится другим,
И день другой, и трещинки на чашке
Не кажутся случившейся бедой,
А только лишь морщинкой в настоящем.

 

Привычные заботы и дела
Всё делаешь как будто мимоходом.
На дереве засохшая смола
Немного пахнет яблоком и мёдом.

 

Снимая паутинку на стекле,
Всё прежнее увидишь в нём иначе:
Скамейку, сад и кем-то по весне
В саду забытый сине-жёлтый мячик.

 

 

* * * 

В корыте алюминиевом стирать

замоченные с вечера пеленки 

 и чередой ночей перебирать

мир детских снов таинственный и тонкий. 

 

На колыбельно-сложенных руках

качать дитя, уснувшее под утро,  

нащупывая в сердце свет и страх

за жизнь его задуманную мудро, 

 

за каждый вдох и выдох, за печаль, 

за лепет на наречье первобытном, 

за всё это начало из начал

в его желании жизни ненасытном,

 

 отмеченную не в календаре,

а где-то там в неведомой вселенной 

 его предназначением на Земле, 

такой прекрасной, маленькой и бренной. 

 

 

 

* * * 

Небо вспахано облаками,

будто сеет Господь семена.

Корамысловыми стогами

пораскинулась радуг струна.

 

Что за радость - три радуги сразу

между вспаханных гряд облаков?

Леденцово-цветастая сладость

перевёрнутых небом подков.

 

То ли трижды счастливых дороги,

то ли трижды потерянный рай,

то ли три сожалениях и строгих

херувима. Молись. Выбирай.

 

 

 

* * *

 

Нет грусти на земле, нет.

Есть свет, один только свет.

И ещё немножечко тишины

на полях, невыкошенных с войны.

 

Бьёт ключ из земли, бьёт.

Пьёт конь из него, пьёт.

А с подветренной со стороны

мужики несут топоры.

 

Тын ставят они, тын,

будет дом за ним, клён, сын,

и хлеба, повсюду хлеба.

Потому, что это и есть судьба.

 

А коль так, то грусти совсем нет.

Потому, что родина – это свет.

И ещё немножечко тишины

до молитв, до божией глубины.